Комаров Кирилл

Поэт, музыкант. [официальный сайт]

5 февраля 2005
Санкт-Петербург

ЛН: Я хотел поговорить с тобой о Башлачёве, как с продолжателем того же дела. По крайней мере, я тебя считаю таковым. Ты чувствуешь какую-то преемственность? Что ты идёшь по той же дороге?

КК: Нет, не чувствую я этого. Я вообще не чувствую себя продолжателем какой бы то ни было традиции... То есть я являюсь членом какой-то традиции, но не могу её описать словами, не могу сказать, что там были какие-то конкретные люди.

Скажем так, Башлачёв – не тот человек, на котором я учился, потому что я учился на западных людях и русской поэзии. К тому времени, как я услышал Башлачёва, я уже писал тексты для достаточно популярной группы.

ЛН: "Присутствие" имеешь в виду?

КК: Да, "Присутствие".

Помню как раз известие о Сашиной смерти. Мне рассказал наш менеджер, мы репетировали. Он рассказал всю эту историю. Мы были в лёгком шоке, но, с другой стороны, нужно понять то время... Мы не были знакомы с Сашей, и никто из нашей группы не был знаком, но просто в воздухе была эта идея: "Only good die young", - хорошо умирать молодым.

Как правильно подметил мой приятель, Толя Багрицкий, до тридцати все хотят "only good die young", а после тридцать все хотят "live forever".

ЛН: "А нынешние как-то проскочили"?!

КК: Да. Тогда нами, не близкими ему людьми, его смерть воспринималась как трагедия, но как нечто само собой разумеющееся. Мы и сами не собирались задерживаться особо. Так мы это не афишировали, но это в воздухе висело. Модно было быть суицидальным.

Что касается его песен, то у меня сложное к ним отношение. Он пел совершенно яростно, но насколько яростно, настолько и... Как артист, я очень многому у него научился, но больше в том, как не надо. Мне казалось, что он идёт против собственной идеи песни. Своим непрофессионализмом он идёт против идеи.

Его нерв я чувствовал, но иногда он меня выматывал. Выматывал, в каком плане? Не потому что я сопереживал, а потому что я уставал слушать. А уставал слушать, потому что он плохо играл. Не в плане каких-то гитарных наворотов, ни в коем случае. Для чего нужно вообще умение играть, какой-то профессионализм? Он нужен только для того, чтобы донести идею своей песни до слушателя. И мне казалось, что иногда он сам портил...

Вот Высоцкий, я считаю, играл блестяще. Все говорят: гитара не настроена. Не важно, настроена, не настроена, - ему нужен был чёткий ритм. Он это имитировал – я это воспринимал.

У Башлачёва предполагалась такая же чёткость в подаче, в музыке, но её не было. Он чуть ускорял, что-то там проговаривал, он захлёбывался.

Это можно, конечно, списывать на то, что человек так переживал, так чувствовал, что не успевал перерабатывать. Я сам был таким же, просто я прошёл через это и понимаю, что было бы с ним, если бы и он пережил этот тяжёлый этап своей жизни. Он бы двинулся дальше и сам бы более критично к себе относился, к тому который...

Может быть, я не имею права так говорить, но мне так кажется. Это свойственное молодости восприятие действительности, не критичное восприятие себя, оно часто портит...

Стихи его читать мне гораздо больше нравится. Тексты его песен я воспринимаю как стихи. Это настоящие стихи, полноценные. Какой-нибудь там "Грибоедовский вальс" или "Сегодня ночью дьявольский мороз..."

ЛН: "Хозяйка".

КК: Да. Это же просто роскошные вещи. Мне кажется, они требуют какой-то другой..., чуть спокойнее..., даже просто немножко большего артистизма. Может быть, мне возразят, что для этого надо было больше оформлять, больше на публику подавать, а он так жил, как дышал.

Та же история, на самом деле, что и с Майком. Я участвовал в концерте памяти Майка Науменко. Я считаю, что если бы те люди, которые с такой страстью зарабатывают на нём, на его имени, устраивая такие концерты... Эти люди ведь были рядом с ним тогда. Если бы они меньше приносили ему портвейна и больше помогали ему в реализации его душевных планов, человек-то хотел просто выступать.

Кроме того, что эта музыка – образ жизни, это ещё и работа. Если бы они просто обеспечивали его, занимали его время, его душу работой, не приходилось бы праздновать все эти поминки.

И то же самое касается Саши. Рядом были какие-то люди! Я не обвиняю их, но если вы были рядом, то нечего сейчас бить себя пяткой в грудь и говорить, как мы... Они рассказывают обычно, как они вмести пили водку и девок трахали, а надо было совсем другое этому человеку. Ну, ладно, не мне об этом судить.

Ещё я хочу сказать, что Башлачёв, конечно, более корневой парень, чем я. В этом городе вертикаль стенок размечена ещё Петром. Наши взгляды запрограммированы этими перспективами, этими точными линиями, они выстраивают сознание определённым образом. И, конечно, здесь трудно писать такие песни, какие писал Саша. Он ведь с равнины, из такой России-матушки.

Его манера породила огромное количество последователей, и я со многими выступал. Как правило, это чудовищно! Поймать внешне его наговор, в эту интонацию влезть – очень просто. "Ой, ты, гой еси, да наша матушка Россия, да что ж мы там такие". У Янки и у него это получалось талантливо, а вот у остальных – нет.

Я не могу даже сказать, что это – подражание, это просто такая интонация, которую очень легко поймать, если ты живёшь не в мегаполисе. Ты просто не можешь поймать другую интонацию. Люди поймали, но не хватило критичности по отношению к себе, которая у Саши была. К себе как к поэту.

Он, конечно, воспринимал себя, как поэта, но правда жизни заключается в том, что когда моешь пол – ты полотёр, когда играешь в футбол – ты футболист, когда поёшь песню – ты певец, а когда читаешь стихи – ты поэт! Но когда выступаешь на сцене – ты уже артист!

Ты можешь возразить: давайте не будем предъявлять к нему эти требования, Башлачёв же поэт, он не должен играть хорошо, он – Поэт. Но это не я предъявляю, это сцена предъявляет такие требования. Он в такой ситуации: микрофон, гитара. Огромное количество людей по всему миру в этот момент делают то же самое. И некоторых из них зовут Маккартни, некоторых зовут Стинг, это – то же самое: музыка, инструмент и стихи. Всё.

ЛН: А ты ведь с Башлачёвым практически пересёкся. Он выступал на V фестивале ленинградского рок-клуба, а ты – на VI.

КК: Я не выступал, это "Присутствие" выступали... Или я тоже выступал... Но его я видел, был на концертах.

ЛН: На квартирниках?

КК: Нет, на V фестивале рок-клуба. Мы тогда сильно дружили с Юрой Наумовым. А Юра с Сашей был хорошо знаком.

ЛН: Если мне не изменяет память, то он о Башлачёве однажды сказал, что тот – "изощрённый гигантский художник".

КК: Ну да, "гигантский" – это Юрин термин, но... это профессионально. То есть, есть вещи, с которых, когда время проходит, спадает флёр. Та же история, что с "Led Zeppelin". Это – драйв, это – новая музыка, и ещё – это очень красивые парни, сексуальные и всё такое. Потом они постарели, и сейчас снова играют, с 1993-го года, когда они собрались, но им особенно ловить нечего в плане того, что есть куда более сексуальные молодые герои. И вдруг обнаруживается, что у них офигенная музыка. Она офигенная не как обрамление их сексуальности, а просто, сама по себе. Проверку временем выдержали! Саша в этом плане, конечно, выдержал, без вопросов.

ЛН: В плане стихов?

КК: Да, да. То есть, если убрать всю эту рок-н-ролльную шелуху, все эти "only good die young".

Я помню, пришёл в рок-клуб, там была женщина, она мне давала тексты, которые оставляли музыканты. Она говорит: "Посмотри, какой Сашка Башлачёв текст принёс", - она мне показывала "Абсолютного вахтёра".

ЛН: Для Башлачёва всегда была важна "русскость" песен, какие-то национальные начала. У тебя же наоборот, например, в песне "Радость моя со мной" читается "Let My People Go".

КК: Серьезно? Я не знал.

ЛН: Я Вилли Диксона и компанию много слушал, очень их люблю, и действительно, у тебя "...те же негры в углу", как ты сам поёшь. Наличие национального начала для тебя не так важно, правильно я понимаю? Важна просто эстетическая ценность?

КК: Да, совершенно верно. Мои песни – это всегда песни одиночки. Когда я был в рок-клубе, я просто наелся вот этим "мы".

У меня тоже запрещали тексты, мы тогда были такими бойцами: "лучше быть мёртвым, чем вторым", "... мы с тобой из одной обоймы, мы поколение злых". Ко мне подходил Костя Кинчев, спрашивал: "Это ты написал этот текст?" Я отвечал: "Я", - гордо. Он говорил: "Ну, вообще, супер!" "Мы с тобой из одной обоймы, мы поколение злых!"

Но сейчас я взрослый человек, отвечаю только за себя, не собираюсь ни поднимать никакие знамёна, ни под какие знамёна становиться. Эта песня – та часть моей личной жизни, которой я согласен поделиться.

ЛН: Известно высказывание, мнение Башлачёва: "Было бы содержание, а формы придут". Для него, несомненно, стихи, содержание было первично. У тебя же есть какая-то заданная форма, и ты в ней работаешь. Это - тот жанр, который, с лёгкой руки Юрия Наумова, называется "русский блюз"...

КК: Но я не только в нём. У меня есть и "русские песни"...

ЛН: Вот! Я об этом и хотел спросить. Из концерта в концерт ты говоришь: "Сейчас я спою что-то из "русских песен"". Как ты их вообще классифицируешь? Чем они отличаются от других?

Я бы сказал, что, для меня, как слушателя, они отличны только персонажами. Мизансценами и действующими лицами. Я бы их, скорее, назвал "былинными".

КК: Ну, они "былинные". Они, как бы, шире, они больше наружу, там другая мелодика. Совершенно другая мелодика, там нет никаких блюзовых интонаций. "Ой, брат, да я и сам не рад...".

ЛН: Распев.

КК: Распев, да. Сам текст такой, "Иволга" какая-нибудь. Какие-то были ещё там... У меня не получается как-то описать.

Вообще я делю их на блюзы, и есть ещё большие песни, типа "Азиатской смеси" – несколько таких.

Сейчас мне больше интересно не париться. Не интересно париться. Умничать неинтересно, вот что. Раньше мне хотелось весь мир затолкать в одну песню. И, кстати, лучшие песни Саши – это, на мой взгляд, именно не заталкивание всего мира в одну песню.

ЛН: Бродский ещё говорил, что человек – это частность.

КК: Да, но мы тогда не сильно понимали, что то, что кто-то говорил до нас – это они думали, страдали, писали. Мы сами открывали мир, "сами с усами". Потом оказывалось, что мы наступаем на те же грабли, на которые люди до нас наступали уже сто раз и написали даже табличку, что на эти грабли не надо наступать.

Это – во всём: и в музыке, и в записи музыки, и в звукорежессуре, в написании текстов: как только появляется какая-то мета-позиция, начинаешь смотреть на себя хотя бы чуть-чуть со стороны, начинаешь слышать себя.

У меня просто был этот опыт, не знаю, может, у Саши Башлачёва такого опыта и не было. Я ходил, писал песни, и написал их аж на два альбома. Эти альбомы, сейчас известны, как "Простая вещь" и "Остров". Надеюсь, что их услышит как можно меньше народа.

Я был абсолютно уверен в их гениальности, и в общежитии у моего друга, с двумя звукорежиссёрами, мы записали эти альбомы на девятнадцатую скорость за пять дней. Сразу оба. Я был полностью уверен в своей гениальности. У меня за плечами был Череповец, фестиваль "Рок-акустика". Многим нравилось.

И тут какие-то музыканты говорят: "У тебя классные песни, но тебе бы надо позаниматься с метрономом и немножко с вокалом". При этом они пели свои песни, и я пел. Я понимал, что они это говорят потому, что мне завидуют. Их песни – говно, а я-то, конечно,... В них говорит зависть.

Рядом с Сашей, я думаю, и не было таких людей, которые ему что-то говорили. Были те, что очень хвалили и очень наливали в стакан.

Потом, когда я послушал те записи, я был в шоке. Как это вообще можно слушать?! И есть люди, которым это нравится?! Они просто уроды. Это же отвратительно, чудовищно!

И тогда я начал ловить этих ребят, которых я обвинял в зависти к себе, к моему большому таланту, и спрашивать, что они там говорили про метроном. Как там с вокалом нужно позаниматься? Я услышал, что сам иду против своей идеи. То есть мне нравятся мои песни, но я их просто не могу донести. Я-то думал, что я их доношу, но – нет.

У меня внутри идёт какой-то ритм, нервные колебания, я под него и пою. Это фиксируется. Потом смотришь: это какие-то подростковые страдания. Это был очень большой опыт – посмотреть со стороны на себя.

А у Саши этот опыт... Ну, тогда были вообще проблемы со студиями, но записал бы просто гитару с голосом. Просто хорошо записал бы, чтоб послушать. Он не имел возможности сам услышать.

ЛН: Из друзей по цеху у него были Кинчев и Задерий.

КК: У Кости-то всё аккуратно. У Задерия – нет, а Костя умел быть внятным. Насчёт Задерия я просто не знаю, то, что я слышал, мне колоссально не понравилось.

Костин первый альбом как называется? "Экспериментатор"?

ЛН: "Энергия".

КК: "Энергия". Там же всё внятно. Сам-то он понимал, что такое внятность. Очень важно, чтобы твои идеи были понятны. Что толку, если у тебя внутри целая вселенная, когда ты можешь определить только маленький клочок жалкой землицы? Это – история с фиксацией творчества. Так мне кажется.

Просто жалко. Эта история про Сашу Башлачёва, про Майка... То ли этот молох рок-н-ролла требует жертв постоянно: у них там – Дженис Джоплин, Джон Леннон, Джимми Хендрикс. У нас – Майк и так далее. Можно какими-то инфернальными вещами объяснять, но, всё равно, это вызывает какие-то слова сожаления, типа: "если бы", "хорошо было бы", "чёрт, почему я вовремя не". Можно говорить, что просто время пришло.

ЛН: Интересный факт имел место. Есть группа людей, которые, по возможности, проводят 17 февраля и 27 мая на Ковалёвском кладбище, на могиле Башлачёва. Естественно, там поются песни. В основном – песни Башлачёва. Свои песни люди тоже поют. Одна из немногих, на моей памяти, песен, не попадающая ни в первый, ни во второй класс – это была твоя песня.

КК: "Снег идёт вверх", да?

ЛН: Нет, "Другая дуэль".

КК: "Другая дуэль".

ЛН: Хотя мне кажется, что наиболее близка Башлачёву твоя "Песня шута".

КК: Может быть. Наверное.

ЛН: У тебя получается зарабатывать на жизнь только творчеством и концертами?

КК: На это можно прожить, очень сильно затянув пояс. Но у меня по жизни есть масса обязательств, поэтому я не могу позволить себе такую роскошь, как заниматься только этим. И, на самом деле, я думаю, что это не нужно. Это даже не роскошь, а просто это помогает творчеству.

Проблемы в любом деле, в любых отношениях, начинаются, когда появляется чувство собственной важности, важности момента, когда всё ставишь на одну карту, когда кладёшь все яйца в одну корзину, когда вопрос для тебя становится жизненно важным. А он – не жизненно важный.

Это раньше я думал, что без этого жить нельзя. Это – мифология рок-н-ролла. Можно жить. Без головы жить нельзя, а без этого можно жить.

Это – как ответ на вопрос: "Кто ты?" Ты задаешь вопрос: "Кто ты?" – и, как правило, человек, особенно мужчина, начинает отвечать на этот вопрос, рассказывая, чем он занимается. Что я делаю? Я – тракторист. Я – хороший человек, но это...

Раньше на этот вопрос я отвечал, что я – музыкант, я – поэт, я пишу песни. Сейчас у меня нет ответа на этот вопрос. Сейчас я человек, который даёт интервью. Пятнадцать минут назад я был человеком, который пел песни. В будущем я не знаю, что буду делать. Может, буду Казановой, а может, просто буду тихо медитировать.

Я не зарабатываю деньги для того, чтобы иметь возможность писать песни. И то и другое я делаю для того, чтобы жить. Деньги зарабатываю, чтобы жить. И песни пишу, чтобы жить. И чай пью, чтобы жить. И с тобой разговариваю с той же целью.

Я стараюсь, чтобы у меня не было перегруза важности в этом деле. Иначе получится, что я должен заниматься сексом как человек, который пишет эти песни.

А рок-н-ролл – это такая штука, где всё ставится на карту. Миша Борзыкин, с которым мы это обсуждали, со своей бескомпромиссностью, сообщил, чем попса отличается от рок-н-ролла, по его мнению. В попсе можно писать любые песни, петь любые песни и жить любой жизнью, а рок-н-ролл диктует образ жизни. Вот ты не можешь, грубо говоря, петь такие песни и жить иначе.

И он так живёт на самом деле, но я считаю по-другому. Я считаю, что я могу ездить на золотом "Кадиллаке" и петь песню "Снег идёт вверх". Мне даже интересно будет проверить себя, выдержу ли я это испытание. Для меня это – не противоречие.

Чем больше шелухи рок-н-ролльной и имиджа героического или магнетизма, связанного с наркотиками, излишествами в сексе, разгулами пьяными... И это считается настоящей музыкой, настоящим рок-н-роллом?! Вот это и есть рок-н-ролл?! Да пошёл он в жопу, такой рок-н-ролл! Он не много к чему приводит. Он приводит к тому, что люди, которые в это верят, плохо кончают. Во всех смыслах.

У западных продюсеров есть такая смешная присказка: с артистом нужно расставаться тогда, когда он начинает верить в собственный пресс-релиз. Артист не должен верить в собственный пресс-релиз, он должен смотреть на себя в зеркало и помнить, что есть мама, папа и он сам, что он должен работать и быть честным по отношению к себе, а не по отношению к этой мифологии.

ЛН: У тебя сейчас легко пишутся песни?

КК: У меня это вообще никак не связано. Это раньше, когда я отталкивался от внешнего мира, мне было тяжело писать песни. Есть какой-то источник и, конечно, он на меня влияет, но политическая и социальная картины не влияют на него.

Раньше было иначе. Против чего бы написать песню? С кем бы объединиться против чего-нибудь? Что-то такое нужно было.

Я вижу, так живут многие, но это – не мой путь. У меня тоже бывают моменты, когда пересыхает, но это не от времени зависит. У меня нет проблем с тем, чтобы написать песню.

Когда говорят "время", то имеется в виду социальная обстановка,...

ЛН: Контекст.

КК: Да, контекст. Он влияет, но не впрямую, совсем не впрямую. В год я пишу песен по 12, по 15. Иногда три месяца не пишу, а потом – раз...

Это раньше я боялся, что канал закрылся: я не слышу, перестал мне кто-то диктовать, перестал писать песни. А сейчас – закрылся и закрылся. Ну и хрен с ним. Значит, время моё пришло. Как-то сразу же он открылся.

ЛН: Ты получаешь кайф от языка, когда пишешь?

КК: Конечно.

ЛН: Ты согласен, что есть некое "пространство цитат"...

КК: Я скажу так. Есть такой контекст, но меня больше всегда подкупало то, что Бродский называл "центробежной силой языка", которой, кстати, очень доверялся Башлачёв.

Это когда ты не знаешь, куда ты... И на самом деле, я думаю, что это лукавство, насчёт того, что содержание диктует. Нет такого.

Скажем так: у меня содержание диктует гораздо больше, я уверен, чем у Саши Башлачёва, потому что я больше склонен к анализу, а у него видно, что человек прыгнул со скалы и летит, ждёт, когда его подхватит воздушный поток. Вот, подхватил, и его несёт. Когда его несло, он умел ещё и управляться в этом во всём своей интонацией. Поэтому это и талантливо, хорошо сделано.

А некоторых просто куда-то несёт, начали про Фому, закончили про Ерёму.

ЛН: Играет роль ещё то, что ты просто старше.

КК: Это – да...

Но, вот, например, песня "Другая дуэль". Между нами говоря, никаких таких историй не было. Ко мне подходили раза три разные люди, которые говорили, что они знали этого человека, что они были с ним в одном театре.

А я придумал это из головы, начитавшись Борхеса. Мне очень понравилось. Я начитался аргентинского книжного червя, человека книжной культуры, такого слепого профессора, который сидит в библиотеке, и какие-то его фантазии во мне, мальчике из России, далёкой и снежной, пробудили другие фантазии, ставшие частью отечественного рок-н-ролла. Можно так на это посмотреть.

Я это писал с душой и, не люблю таких слов, по зову сердца. Есть такие песни, при написании которых у меня поднималась температура. Я просто чувствовал это. "Другая дуэль", "Снег идёт вверх", "Ангел метро" и некоторые другие.

Но история про дуэль – придуманная. Она просто из головы. Я подумал, как было бы красиво, симметрично, вот так, вот так, вот так, вот так. Такое-то количество куплетов. Вот здесь соло. Она просто симметричная, она так складывается. Именно это делает её более доходчивой, и именно это, – я уже рассказываю кухню, – заставляет биться сильнее сердца слушателей. Просто форма, формальное отношение к делу.

Конечно, если бы там не было содержания, то это бы не сработало, но форма тут работает. Я просто всегда говорю о важности формы.

Если нет содержания, нечего сказать, нет таланта – бессмысленно искать форму. Я говорю это для тех, у кого есть талант. Ребята, потратьте какое-то количество своего времени, усилий и нервов, чтобы быть внятными. Чтобы донести то, что в вас уже есть, этот огонь.

Вы разбросали угли и кричите: "Вот, смотрите, у нас угольки", - нет, ребята, их нужно собрать голыми ручками в какую-нибудь посуду и ходить с ними, придать им форму, потому что вокруг ходят такие же ребята с огоньками, у которых, может, огоньки меньше, но они-то придумали для них защиту от ветра. Они что-то придумывали, постарались это донести.

ЛН: Когда пишешь стихотворение, добавляя каждое новое слово, ты, тем самым, уменьшаешь множество слов, которые могут за ним последовать. Но язык настолько живое нечто, что формулировка мысли, в любом случае – не неразрешимая задача. Ты всегда сможешь выбраться на нужный тебе смысл, нужную тебе идею, нужное тебе настроение.

КК: Ну, наверное, да. Правильно.

ЛН: Ты много правишь свои стихи?

КК: Да. В последнее время – меньше. Просто получаются более законченные вещи. Поток формирую таким образом, что он сразу формулирует. Видишь – опять "форма".

Во-первых, мне всегда нужно посмотреть. Обязательно посмотреть глазами. Я не могу на ходу сочинять. Какую-то строчку могу сочинить, но мне нужно записать и посмотреть. Даже если я знаю, что я зачеркну слово, я должен его написать и зачеркнуть.

ЛН: А бывает, что правишь старые песни?

КК: Нет. Несколько раз я так делал, чуть-чуть.

ЛН: А хотелось?

КК: Хотелось... Но на самом деле это невозможно. То есть, песни – нет, а в "Письмах краснодарскому другу" поправил одно стихотворение. Мне нужно было издавать это. Я посмотрел и, опять же: я написал в 1989-м шестьдесят восьмистиший, примерно столько же через три года и через пять лет ещё столько же. Потом, когда нужно было издавать, я просто половину вычеркнул, представил, что читаю это со стороны. Я понял, что это – домашние радости. Это интересно мне, это интересно ему, человеку, которому я это писал.

А когда я это издаю, сразу попадаю на территорию, на которой существует много-много хороших поэтов. Тем более, на этом языке творящих. Я просто уничтожил.

Но одно стихотворение я там дописал через пять лет. Как бы сжульничал. Две строчки исправил.

А с песнями – нет. Я просто не пою их. Если песня перестала меня торкать, если она другим человеком написана или написана в таком состоянии, которое стало для меня чуждо, то...

Темы-то одни и те же, как Борхес говорил: историй всего четыре. Я всегда говорю, что для моих песен существуют две темы: про любовь или про войну. Других просто не бывает, на мой взгляд. Дружбу можно к любви отнести. Любовь и война. Что ещё? Эрос и танатос. Достаточно.

ЛН: То есть ты песни доводишь до такого состояния, что потом не может возникнуть мысль: а здесь-то лучше было так сказать. Так было бы ещё более ёмко и точно.

КК: Может быть. Как правило, если только одно слово – это можно поменять, не вопрос.

Дело не в одном слове. Песня – это стихи. Ценится только целое. Может быть прекрасная мелодия и прекрасные стихи, а песня будет говно. А может быть наоборот.

Песня – это вещь, написанная для исполнения вслух, в отличие от стихов. Кстати, вот я сейчас читал стихи, которые хорошо принимались, но это не говорит об их качестве. Это скорее говорит о моей артистичности.

ЛН: И об их остроумности.

КК: Нет. Об их остроумности можно будет судить, если, читая их, ты будешь улыбаться в тех же местах. Это значит, что я в тексте передал интонацию. А так я передал её голосом. Если ты эту паузу не видишь в тексте, это не значит, что ты её не видишь, а значит, что я её туда не положил.

Анекдоты – диаметрально противоположная штука. Анекдоты нельзя читать, их нужно рассказывать, это устное творчество. А стихи – это то, что нужно читать глазами, чтобы объективно их оценивать, потому что иначе это будет как соревнование поэтов в начале века: Маяковский против Есенина. Кто-то там, на галёрке, кричит: "Маяковский"! До драк доходило. Вот – удовольствие.

ЛН: Когда ты начинаешь писать, ты отдаёшь себе отчёт, это будет: песня или стихотворение?

КК: Я всегда только песни пишу.

ЛН: А "Письма краснодарскому другу"?

КК: Это просто такая найдённая форма. Мы давно начали.

ЛН: То есть, ты всегда пишешь песни.

КК: Да. Я раньше писал стихи. Они мне очень многое дали в плане работы со словом. Со стихотворным переводчиком занимался, очень известным, учеником Лозинского. Я думал, что сам буду заниматься стихотворным переводом, у меня филологическое образование всё-таки.

Я писал очень много стихов как раз в то время, когда и Саша Башлачёв. Недавно, так получилось, я их привёз с той квартиры, где тогда жил. Посмотрел с мыслью издать книжку стихов и вставить туда какие-то ранние.

Была огромная пачка листков. Ни одного стихотворения! Нет, одно. Оно не выдающееся, но хотя бы человеческое. Всё остальное – это безумный нерв, это какая-то работа, поиски рифм оригинальных. Там есть техника где-то, но я оттуда ничего не взял.

В любом виде искусства правило одно: ценится только целое. То же самое и в рок-н-ролле: "Ты слышал такую-то группу? Группа – говно, но гитарист у них!.." Это значит, что гитарист – говно. Если бы и он был говно, то группа была бы не говно.

Знаешь, раньше я понимал, что это не песни, что это всё равно никто не услышит, но здесь должно быть всё вылизано, для себя. Не может быть рифмы банальной. Сейчас я допускаю всё, что угодно. Я просто расслабился, перестал доказывать что-то. Перестал доказывать миру, что я – большой-большой поэт. Перестал доказывать миру, что я – большой-большой гитарист. И как только я перестал это доказывать, все сразу сказали: "Ой, какие хорошие стихи ты пишешь, как ты замечательно играешь на гитаре".

Мне стало по барабану, хорошо я играю, плохо я играю, я перестал себя сравнивать. Всё равно, конечно, моменты сравнения присутствуют, но их стало гораздо меньше.