Кобрина Татьяна Владимировна

Музыкальный педагог, мама Вячеслава и Матвея Кобриных. Вячеслав – известный череповецкий музыкант, лидер группы "Рок-сентябрь", для которой Башлачёв писал тексты, друг детства и юности Саши, сейчас живёт за границей.

14 мая 2005
Череповец

ТК: Я сорок лет работала в Доме культуры, с хором мальчиков, с маленькими детками, начиная с детского сада. Десятки тысяч мальчишек у меня занимались. Я принимала всех, и мне всё было мало. Брала даже не поющих, лишь бы они приходили на уроки.

ЛН: То есть, все поющие мальчики города...

ТК: Не поющие. Все не поющие мальчики города Череповец занимались у меня. И в процессе труда, титанических усилий, характера, через это мы шли. Поющему было бы неинтересно, он и так уже поёт. А вот достать это, раскопать...

Моей профессии никто не учит, это чистейшая психология, поэтому я – самоучка.

ЛН: А Николай Носков, например, тоже у вас учился?

ТК: Вы знаете, я не помню.

Я ведь ещё в музыкальной школе проработала 14 лет. Хор у меня в 1962-м году возник, а в 1961-м я ещё работала в музыкальной школе, преподавала теоретические дисциплины, хотя у меня только музыкальное училище было закончено, но умение преподавать – мой дар. И там у меня учился такой Коля Носков. Видимо, это – он.

ЛН: Приятно вам сейчас его видеть по телевизору? Гордость за него испытываете?

ТК: Да, испытываю. Во-первых, он мне просто нравится как певец.

У меня уже чисто жизненное ощущение сложилось – я сначала человека вижу, а потом – певца. Мне сперва хочется внутри порыться и почувствовать, чего он стоит, как человек, а как певец – уже потом.

Певец ведь несёт подсознание, он внушает другому человеку то, что внутри него настоящее, а не то, как он поёт. Важно, что он поёт именно об этом. Я не ошиблась ещё не разу в жизни в плане певцов, которых мы видим на эстраде.

Носков мне очень импонирует и как человек, и как певец. Он разборчив в выборе репертуара. Он не мелькает на экранах, мне это нравится. Он требовательно относится к себе. Он прошёл непростой путь, это очень закаляет человека. Но он не сделал этот путь циничным.

А потом, – он земляк! Это ощущение – прежде всего. Хотя я сама родилась не в Череповце, а в Шексне (Вы проезжали, это промежуточная станция между Череповцом и Вологдой).

ЛН: А Башлачёв тоже у вас учился?

ТК: Нет, никогда. Как Саша появился, ... я не могу вспомнить... Славик на три года старше Саши. Через 12 лет после Славика родился мой младший сын, Матвей...

ЛН: Они со Славой дружили?

ТК: Мне кажется, они были очень близки.

А когда "Сентябрь" появился, это вы лучше меня должны знать?

ЛН: В 1979-м, если не ошибаюсь.

ТК: Возможно.

Саша к нам домой часто приходил. Они оба [Саша и Слава] были такие уязвимые, робкие. Саша душевно был очень не защищён.

Когда он приехал, стал здесь работать в "Коммунисте", – это особенно чувствовалось. Сейчас-то всё это понятно, а тогда я его то там встречу, то в магазине. Он пишет про каких-то девочек из коммунистических бригад. Видно было, что не на своём месте, но старается подтягиваться, говорит себе: "Ну, надо". Чувствовалось, что в душе ему очень некомфортно.

Бывало, что они прибегали домой со словами: "Мама, нам страшно, укрой, спрячь нас". Времена ведь были такие: Эти ребята выбивались из общего ряда и, следовательно, были преследуемы. Славик не раз мне говорил: "Мама, это просто случайность, что мы не попали в психушку". Тогда ведь всех сажали в психушку, кто не так думал.

Они по природе не умели ни подстраиваться, ни подделываться, ни подлаживаться, ни лицемерить. При этом они постоянно влипали куда-то. Ходили парочкой такой, нежной, незащищённой. Прибегали: "Мама, мама". Сказку напоминает. "Мама, укрой меня".

ЛН: А в их общении Слава был лидером?

ТК: В музыке – конечно. Этот вопрос можно в разных ракурсах рассматривать.

Какой-то период времени они сотрудничали – Славка писал музыку для "Сентября", а Саша – стихи, какие-то интересные городские темы. Мне кажется, они вдохновляли друг друга.

В бытовом плане я не думаю, что кто-то из них был лидером.

А у Саши ещё был такой период, – родители отсутствовали в городе. Я хорошо знаю психологию мальчиков: любой мальчик, как бы он ни хорохорился, очень нуждается в тепле, в доброте, в маминой ласке, может быть, даже больше, чем девочки.

До 1982-го года их дружба продлилась, а потом они не то, что разошлись... Просто у Славика уже были планы, здесь было тесно и душно. Вдруг сюда приехал Гуннар Грапс со своей командой.

ЛН: Грапс в Череповец?

ТК: Да, это было, скорее всего, в 1982-м году.

Славка ведь очень скромный. Он в музыке, конечно, – лидер, потому что там он чувствует свою силу и умение, а так – он совсем не лидер. Скромный, пыль в глаза не пускает, о достижениях умалчивает. До сих пор он такой же. Тогда они с его будущей женой Валей пригласили Гуннара Грапса домой после концерта. Купили ящик шампанского и посидели без каких-либо намерений и целей.

Славка без умысла рассказал, что он без дела остался. А Грапс отвечает, что у него есть место гитариста. Говорит: "Приезжай. Я тебе ничего не обещаю, у нас конкурс – семь человек на место, то есть, кроме тебя – ещё шесть. Ни жилья, ничего мы не предоставляем. Хочешь - пробуй". Ну, они с Валей взяли да и рискнули... и выиграли.

В этот период ещё было общение. Кажется, осенью 1983-го собрались у нас, ели, за столом засиделись. Саша начал пересказывать фильм с Янковским, "Тот самый Мюнхгаузен". Он очень любил этот фильм. Весь вечер он рассказывал его со всеми подробностями.

Осень была тёплая, но уже тёмная, и мы пошли купаться. Были распахнуты окна, бабочки стали залетать на свет, и кому-то в голову пришла мысль: "А не пойти ли нам купаться?" И мы пошли на реку: Матвей, Славка, Сашка, я, – вчетвером.

Тьма тьмущая. Песок, река – всё в полной темноте. А Сашка всё рассказывает про Мюнхгаузена. И мне так интересно было его слушать, интересна была последовательность повествования, его непрерывность, Сашин интерес к тому, о чём там говорилось. Он приводил какие-то реплики, прямую речь в качестве примеров.

Пришли мы на речку. Славка задрожал, сел на камушек и говорит: "Ребята, я не пойду купаться". Мы на него водрузили всю одежду, потому что совсем темно. Сказали ему, чтобы он кричал нам, где берег. Вода была ещё тёплая, а воздух уже холодный.

На обратном пути Саша опять всё это рассказывал. Мы сидели очень долго.

Эта встреча была тогда, когда Славик уже определился. Он приехал сюда из Таллина.

А в мае 1984-го, за день до моего дня рождения, я встречаю на улице Сашу. Славика уже здесь нет. Я его спрашиваю: "А что ты не зайдёшь никогда?" Он сразу обрадовался: "А я приду!"

Сразу он загорелся. Это подтвердилось нашим последующим общением, ему было нужно выговориться. Бывает, вслух расскажешь, и становится ясно, что да как, тогда сам принимаешь решение. Это был тот самый случай.

Саша доверялся, доверял свою душу очень редким людям. Мне кажется, что со мной он был откровенен.

Он пришёл с гитарой на следующий день, на мой день рождения. Нас было четверо: я, Матвей, одна моя подруга и Саша. Мы сидели, пили, ели, и Саша всё играл и играл. А потом всё спрашивал: "Ну, как?.. А это как?.. А можно ещё?" Я говорю: "Конечно, Саша, пой".

Он весь светился в ожидании, был в раздумье, ехать ему в Ленинград или нет. Приводил аргументы за и против. "Мне такой-то человек сказал то-то, а ему можно доверять". Как девушка, которая собирается выйти замуж, он ожидал чего-то хорошего...

ЛН: А в "Сентябре" он никогда не играл?

ТК: Как я сейчас думаю, Саша при Славике стеснялся играть на гитаре. Во всяком случае, я никогда не видела его играющим. Славка-то постоянно играл. Он с вами разговаривает, а пальцы по грифу бегают. Он жуткий фанат был, везде играл, не терял ни минуты!

Саша-то, во-первых, не музыкант. Во-вторых, он даже мне говорил: "Я так плохо играю и так плохо пою...". А я ему отвечала: "Саша, но это ведь же не главное. За этим я вижу совершенно другое, твою личность. Ты свой стиль создал".

ЛН: Который не требует виртуозной игры на гитаре.

ТК: Да, но он даже не претендовал никогда на собственный стиль. Это было нечто вспомогательное к его стихам. Он так воспринимал исполнение своих стихов. Ему так было удобнее, легче, ритмичнее, музыкальнее, эмоциональнее, в конце концов.

Это, наверное, была наша последняя встреча с Сашей. А со Славиком они ещё встречались. Я точно знаю, что он приезжал в Таллинн, где-то через год-два, не знаю точно.

ЛН: Можно сказать, что Саша осиротел, когда Слава уехал?

ТК: Я думаю, нет. Просто человек проходит несколько этапов взросления и поиска своего пути в жизни. У каждого из них образовался свой путь, и они разошлись. Я думаю так. Я уверена в этом.

ЛН: А отъезд Славы не был для Саши ещё одним аргументом в пользу того, чтобы тоже уехать?

ТК: Совсем не знаю. Единственное, что могу сказать, – им обоим здесь, в городе, было трудно. А вместе – хорошо.

Они – очень тонкие люди, по психическому складу, по эмоциональному. Они видели то, что другим было недоступно, но им приходилось прятать свои души, так как их часто ранили.

После того, как Саша уехал от Славика из Таллина, сын мне рассказал, что Саша стал совсем другим.

ЛН: Расскажите про "Рок-Сентябрь".

ТК: Популярность "Рок-Сентября" в Череповце была огромна. Их музыка доносилась отовсюду. Когда они играли на танцах в Доме культуры, люди по трубам залезали в женский туалет, чтобы попасть на концерт.

У меня есть фотография, её делал Саша Смирнов (художник и фотограф из их группы)... Вообще команда у них была шикарная, и все оказались нужными и талантливыми. Все они немножко с сумасшедшинкой, и Саша такой же был – очень тонкий, очень нежный, неразговорчивый, весь в себе.

И вот, у меня есть фотография. В комнате со всей аппаратурой стоит Славик с сигареткой в зубах, Юра Шевчук сидит немножко поодаль и Андрюшка Масленников из "Сентября". Много есть фотографий таллиннского периода...

До сих пор на улице иногда слышу их музыку из окон. Вот такой патриотизм.

ЛН: Башлачёв свой поэтический талант проявлял как-нибудь до или помимо "Сентября"?

ТК: Это его маму надо спросить. Я не знаю.

ЛН: Но он мог придти к вам и сказать: "Вот, Татьяна Владимировна, стихотворение написал"?

ТК: Нет, они были не такими. Не как Пушкин: вышел и прочитал. Не было в них этого.

Интересный факт. В Сашином доме живёт очень хорошая журналистка. В доме – два подъезда. В одном – квартира семьи Башлачёвых, во втором – её. К тому же, Саша учился с её сыном в одном классе. Однако до недавнего времени она не знала, что он занимался поэзией. Она сама – литератор. Потом говорила: "Боже, как же так случилось?!"

Саша очень всё скрывал. И поэтические опыты – тоже. Может, Лена знала, кто-то очень близкий. Даже с одноклассниками он не делился.

Они днями и ночами не вылезали из Дома культуры. При том, что у них не было аппаратуры. Даже катушечных магнитофонов не была, а ребята чувствовали такой огромный потенциал, что они достойны большего. Но материальная база нулевая, купить нельзя, только из-за границы, но это - незаконно. Если кто увидит – в тюрьму упекут.

Покупали первую аппаратуру в Москве, авантюрным порядком, в каком-то закутке. Меняли на деньги, не глядя, без имён, без фамилий. Всё было засекречено.

ЛН: Но в конечном итоге группа обеспечила себя.

ТК: Да. С гитарой интересная история была. Слава купил себе как-то японскую гитару. Вся Вологодская область знала, что это – его инструмент, но, тем не менее, у него её украли. Мы написали заявление. Кого-то нашли, он должен был выплачивать нам деньги, но, естественно, ничего не выплачивал.

Гитара на двадцать лет пропала! На двадцать лет! Однажды мне звонит техник "Сентября", Юра Сорокин и говорит: "Татьяна Владимировна, гитара в моих руках". "Как?" – спрашиваю. Дело в том, что её нельзя было показать. Хоть в Вологду поезжай, хоть в Шексну, хоть в Великий Устюг, – все знали, что это гитара Славки. У музыкантов своя гильдия. Если она бы проявилась, то все бы знали, что Славкина гитара у того-то.

Эти товарищи, которые её украли, продали гитару своему же музыканту, а он, не зная, что она краденая, явился на репетицию. Шикарный кофр, японская гитара. Потом мне Славик объяснил, что она – не элитная, а массового производства, но всё равно. Юра сказал: "Приходите и забирайте". Я пришла и забрала.

Познакомилась с этим молодым человеком, который купил гитару. Я сказала: "Я вам ничего не должна. Разбирайтесь с теми, кто вам её продал".

История не закончилась. Дальше один молодой человек очень захотел иметь эту гитару. Именно эту и никакую другую. Долго меня уговаривал, и я её продала. Слава разрешил. Она же полежала непонятно, в каких условиях. Инструмент требует определённой температуры и ухода.

ЛН: А кроме песен на стихи Башлачёва, "Рок-Сентябрь" что играл?

ТК: Трудно сказать. Какие-то "околорождённые" песни.

Я ещё, например, помню, что Тухманов подарил им песню, когда они первый раз ездили на конкурс "Комсомольской правды" "Золотой камертон".

ЛН: То есть, Сашу можно назвать членом группы, "штатным поэтом"?

ТК: Нет, наверное. Это было просто творческое сотрудничество. Во-первых, всё было на добровольных началах. Во-вторых, они никакой зарплаты не получали. Тем более – Саша. Слава-то получал какую-то денежку только от танцев. Несмотря на то, что популярность у них был колоссальная.

У нас в городе конкурс самодеятельности возник, "Красная роза". Мне кажется, что "Сентябрь" его спровоцировал. Просто решили отвлечь народ от группы, а то ходят тут, с длинными волосами.

На конкурсе отзывы собирали. Там встречались мнения вроде такого: "Мне не понравилось, что у музыкантов волосы длинные. Вот подстригутся – приду слушать". Смешно.

ЛН: А чем сейчас занимаются остатки группы?

ТК: Вот, Юра Сорокин – чисто технарь, он содержал технику всю в порядке, ремонтировал и, конечно, был единомышленником. Масленников за границей живёт, там занимается не музыкой. Хакман продюссирует молодых музыкантов здесь, в городе. Белозёров, был у них хороший барабанщик, – даже не знаю.

ЛН: Джоанна Стингрей хотела показать Башлачёва по американскому телевидению. Она спросила его: "Как вы думаете, поймут ли вас?" Он ответил, что поймут. А вы как считаете?

ТК: Может быть, что и нет. Это наше, российское.

Очень интересную мысль мне однажды Славик высказал по телефону: "Мама, сегодня смотрел фильм "Сын". Не мог оторвать взгляда от экрана. Чувствую, нехорошо мне. Фильм тяжёлый. Понимаю, что не надо бы смотреть, но не могу оторваться. До чего же во мне русский человек всё-таки силён". В смысле, – нам дай только пострадать.

Я мало, конечно, знаю о Саше. Просто отдельные отрывки, жизненные впечатления, не более того. Глобально осмыслить личность можно только изучив его жизнь, его стихи. Душа болела у него очень о многом.

Может быть, Господь даёт кому-то одному боль всех людей. Вкладывает страдания всех в одну душу и в одно сердце. Потом человек несёт это один, сознавая, что ему дано, какая ответственность на него возложена, но, в конце концов, не выдерживает. А по-другому он не может.

Я всё Сашин голос слышу, как он играл у меня на дне рождения. Поёт и спрашивает: "А можно ещё?" Я говорю: "Конечно, Саша". Чувствую, что что-то необыкновенное происходит в эту минуту, но своим советским воспитанием не могу понять, оценить. А он споёт и сияющие лицо поворачивает. Я говорю: "Саша, давай ещё". "Правда, можно? Я вам ещё не надоел?" – спрашивает он. "Конечно, можно", – отвечаю я.

Даже по мере нашего общения он становился всё смелее, открытее, а по жизни он был незащищён. Ему очень важны были верные друзья.

Его не надо было учить, не надо было воспитывать. Его нужно было воспринимать таким, какой он есть, и никаким другим. Ему нужно было просто помогать, но кто-то недосмотрел. Не знаю, как так случилось.

Как вы думаете, он нашёл бы себе место в современном мире?

ЛН: Думаю, у него судьба очень гармонична. Невозможно представить, как он занимается тем, что ищет его.

ТК: Да, наверное, вы правы.

Мы с Матвеем как-то провожали Сашку на вокзале, а у него был золотой зуб, фикса. Ему всё время хотелось избавиться от этого зуба. В то время это было недоступно. Он просто слышал, что где-то керамику делают, и постоянно спрашивал меня: "Татьяна Владимировна, у вас столько знакомых, вы не знаете, как это можно сделать?" Я говорила: "Саша, понятия не имею. Во всяком случае, у нас в Череповце этого не делают".

А однажды я пожаловалась Сашке, что Матвей у меня курит. Саша ему сказал: "Видишь, какого я роста? Если не бросишь курить, то выше не вырастешь". Он сам очень переживал из-за своего роста.

С ним всегда было уютно, весело и интересно. Это, наверное, одна из самых ярких встреч в моей жизни. С Сашей было хорошо.