Фирсов Сергей

Рок-коллекционер, звукорежиссёр, заведующий фонотекой ленинградского рок-клуба, экс-директор группы "Гражданская оборона". Друг Башлачёва.

15 февраля 2005
22 марта 2005
Санкт-Петербург

ЛН: Вы ведь записывали Башлачёва. 15 августа 1986-го года, например, записывали его концерт с "осколками группы "Алиса"". В результате появился альбом "Чернобыльские бобыли". Вы с ним до этого уже были знакомы?

СФ: Да, конечно. Это 1986-й год был, а я в 1985-м с ним познакомился, на рок-фестивале.

ЛН: А как вы познакомились?

СФ: Подружка, у которой он был прописан, – моя старая знакомая.

ЛН: Каменецкая?

СФ: Каменецкая, да. Мы с ней до этого были года три знакомы. Она сказала: "Я тут вышла замуж фиктивно, прописала парнишку. Надо вас познакомить. Талантливый". У меня никак не получалось, и я познакомился с ним только на фестивале. В последний, четвёртый день, когда я его записал. Эта запись вышла под названием "Кочегарка".

ЛН: А вы ещё записали с ним "Третью столицу", много всего.

СФ: Не так много, как хотелось бы, но кое-что. Просто я приходил на концерты и писал.

Оригинал "Третьей столицы" он у меня забрал. Нет, не забрал, а стёр "Абсолютного вахтёра". Переписал себе с "Абсолютным вахтёром", а мне, на оригинале, стёр.

ЛН: Вы с ним общались только на концертах?

СФ: Нет, почему, мы дружили. Он у меня жил месяцами, на "Камчатке" жил. Довольно плотно общались.

ЛН: А на "Камчатке" он ведь довольно немного проработал?

СФ: Он там вообще не работал, он был "в творческом отпуске", как мы тогда говорили. То есть, он до сих пор там работает, он не уволился. Реально трудился он там одни сутки. Я много раз об этом рассказывал. Так он был на "подвесе". Официально числился на "Камчатке". Приходил туда, мылся, выпивал, концерты делал.

ЛН: Выпивал-то, наверное, немного. Он же маленький был?

СФ: Нормально он выпивал. Я тоже не большой, но могу много выпить. И он был мастер этого дела. Пьяницей не был, алкоголиком не был, но вообще умел. Был настоящий живой человек со всеми присущими атрибутами.

Ты, наверное, его вообще плохо себе представляешь. Это – человек совершенно другого склада. Вот есть Лёня Фёдоров из группы "Аукцыон". Человек такого же примерно характера. Он не может нормально выступать. Выступает всегда как в последний раз. Надрывается, рвёт струны и так далее. Кто его заставляет?! Мог бы себе играть спокойно. Ни фига! У человека болит... Он живёт этим. Вот Сашка был такой же. Он себе поставил планку и ниже неё он не мог. Не мог и не хотел... Несколько я понимаю... Поэтому и надорвался.

ЛН: Он комплексовал из-за роста?

СФ: Нет. Может, в детстве, в юности его это и смущало. Его настолько все любили, и девушки его любили безумно.

ЛН: А истерики были ему свойственны?

СФ: Были, да. Он, конечно, неврастеник был. Такие люди все – неврастеники.

Я его в Свердловск вывозил на гастроли, он мне там такое устроил. Метель, самолёты не летают, ему надо лететь! Такая была истерика безумная.

ЛН: Но при этом весёлый?

СФ: Да, но одно другому не мешает.

ЛН: Он был человеком лёгким в общении?

СФ: Да. Фантастически. ... Он всегда в центре компании был.

ЛН: А он тщеславный был?

СФ: Внешне – нет, а внутри – конечно. Писал такие вещи... Цену себе знал, определённо. Так же, как и Высоцкий цену себе знал. Понимал, чем занимался.

Но внешне – ничего. Никаких понтов ни перед кем. Абсолютно естественный, нормальный человек.

ЛН: Для него важно было стать широко известным, популярным?

СФ: Важно было понять, что он нужен. Что его творчество нужно людям. Не обязательно для этого давать концерты в "Октябрьском". Если бы это было где-то напечатано, где-то издано, ему было бы вполне достаточно. Но тогда же этого не было ничего. А нужно было вовремя, не через 20 лет, а именно тогда.

ЛН: Как думаете, доволен он был бы тем, как к нему сейчас относятся?

СФ: Думаю, да. И профессионалами он, несомненно, оценен, и обыкновенными людьми, которые не особо разбираются.

ЛН: Как он отреагировал, когда вы его записали и первый раз дали ему коробку с записью, которая будет распространяться другим людям?

СФ: Ну, его и до меня писали, в Череповце, в 1984-м году. Просто я более или менее прилично его записал, по сравнению с теми людьми. И я записи стал распространять широко: и в Москву и в Свердловск, и куда угодно. Тогда это ходило кассетами, ни в каком виде не издавалось.

Нет, ничего такого, дрожи в руках не было. Он не боялся распространения. Пел для людей, практически каждый день.

Это сейчас, когда человек увидит свой компакт-диск в магазине, может быть, он что-то при этом почувствует, а тогда этого не было.

ЛН: Много концертов он давал?

СФ: Коммерческих, нормальных квартирников, конечно, не очень много, но раз в неделю, раз в две недели он давал концерт. Ему надо было жить, он этим жил немножко.

ЛН: "Немножко" или вообще только этим?

СФ: ... Это был Башлачёв! Он приходил ко мне, и я его неделю поил, кормил, одевал, дарил... Потом он шёл ещё куда-то, и там – то же самое. И этим он жил.

Он приходил на "Камчатку": душ, водочка. Что тут ещё говорить, это был Башлачёв. Это совсем другая история. Он в принципе жил при коммунизме при таком.

Вот надо ему билет купить в Москву. Даёт концерт, покупает, едет. Там он ещё даёт концерт, покупает билет, едет дальше. Только, собственно, для этого ему нужны были деньги.

Нельзя сказать, что он был босый. Все, кто мог, дарили ему шмотки. Но у него не было собственного дома. То тут, то там. Неустроенность, конечно, была. Он такой, "перекати" был. Если бы у него была своя квартира, свой уголок, как у Высоцкого – белая стена, у которой он сидел ночами и стихи писал, наверное, всё по-другому было бы. Но у него не было этого.

Потом была Настя. Они вдвоём мыкались туда-сюда.

Всё же вместе, всё накапливается. Взрослый человек, занимается всего одним делом, дома нет, заработка никакого нет.

ЛН: На него это давило?

СФ: Наверное, давило. Он, конечно, не говорил об этом, вида не подавал.

Мы все так жили тогда. Тогда все – кто снимал, кто – что. Мы-то ладно, мы были местные, у нас были комнаты какие-то.

К тому же, тогда, в 1986-м году, ему официально выступать было абсолютно нереально. Всякие там "Кино", "Аквариумы" выступали, про любовь песни пели, а ему было невозможно с его песнями выступать. Конечно, это тоже на него давило.

Но только вот тогда, в 1986-м. В 1987-м его уже в рок-клуб приняли. Правда, его там не прослушивали, ничего. Его авансом приняли. Все группы прослушивание проходили, а его все рок-клубовские уже знали, естественно.

ЛН: Несмотря на утверждение Башлачёва, что "в Москве можно жить, а в Ленинграде стоит жить", несколько раз он говорил, что в Москве его лучше принимают. Действительно так?

СФ: Не знаю, я особой разницы не замечал. Его везде замечательно принимали. Абсолютно везде.

ЛН: Как распространялись слухи о Башлачёве? Вы замечали, что расширяется его аудитория? Это действительно был стремительный процесс?

СФ: Стремительный, конечно. Всё за полгода произошло. Раскрутили мы его здорово, на том, нашем уровне, насколько можно было тогда раскрутить.

ЛН: А "мы" – это кто?

СФ: Рок-клуб. Это всё была рок-клубовская тусовка. Естественно, он органично вошёл в рок-клуб. Он дружил с Кинчевым, дружил с Задерием. "Камчатка", опять же.

"Камчатка" – это же была организация, структура, не так просто. Приезжали со всей страны люди. У нас там были магнитофоны. Мы всё это крутили. Я писал непрерывно сутками всем всё подряд.

Поэтому это всё было быстро. Поток-то уже был. Он был не первый. Я-то с 1982-го года занимался распространением всяких... Он очень органично в это влез. Я делал ему концерты.

ЛН: Были у Башлачёва какие-то люди, кому он приносил новые песни? "Вот, старик, я написал. Послушай. Как тебе?"

СФ: Мне он, например, "Посошок" спел первый раз. На "Камчатку" он много чего приносил.

"Камчатка" была, как дом родной. Там был шикарный душ, очень мягкая вода. Туда все ходили мыться.

Во-вторых, там же время останавливалось. Заходил на полчасика – через неделю выходил оттуда. Страшное место было. Воронка. Там не было советской власти. Там вообще всё было по-другому.

Надо было кого-то повидать – приходишь туда, садишься, и за сутки туда заходили все! Такой маленький "Сайгон" был. Просто сидишь, и все приходят.

По крайней мере, я Башлачёва на одну песню точно навёл. "Петербургская свадьба". Он как-то у меня сидел, и я его всё заставлял Галича слушать. Он послушал "Петербургский романс" и потом написал "Петербургскую свадьбу". Совершенно точно.

ЛН: Одна из моих любимых его песен.

У него были авторитеты какие-то в поэзии? Он о Бродском говорил, о Высоцком.

СФ: Конечно. Он вообще хорошо знал поэзию, был литературным человеком. Бродского, Пастернака, всех знал.

Галича он не очень хорошо знал, но я его подсадил на Галича.

Хлебникова он тоже не очень хорошо знал, я думаю. Хотя он – продолжатель хлебниковского дела в каком-то смысле.

Высоцкого он любил, конечно. Мы с ним ездили к сыну Высоцкого. Они были знакомы.

ЛН: В каком смысле "продолжатель хлебниковского дела"?

СФ: Он тоже работал со словом так сложно. Хлебников, конечно, ещё больше изгалялся, придумывал слова и так далее. Но я имею в виду, что он очень серьёзно работал со словом, с корнями. Очень глубоко.

Хлебников, к сожалению, мало печатался тогда, и Саша его не очень хорошо знал.

ЛН: А остались какие-то песни, которые вы слышали, но они не были записаны?

СФ: У него есть какие-то стишки, которые просто читаются, небольшие. Не все изданы. Я знаю ещё те, которые не вошли.

Когда мы записали "Третью столицу" он на обложке, на коробке с восьмой скоростью, написал "Вишню".

Он много писал. Просто, когда в гостях был, для разных людей.

А песни, я думаю, все дошли. Только "Архипелаг Гуляк" пропал. Последняя его песня. Я её два раза слышал. Она была достаточно сложная, её не запомнить сразу. Нет ни записи, ни текста.

Да, вот ещё история. Когда я только переехал в квартиру, где сейчас живу, ко мне заходит сосед из квартиры напротив. А у меня на стене весит портрет Сашкин. Он увидел - обомлел. Говорит: "Так я ж ему памятник рубил!" Тесен мир.

ЛН: Башлачёва в глаза называли "СашБаш"?

CФ: Да, он же сам себе это придумал.

Есть же ещё один СашБаш, в принципе – Сашка Баширов.

ЛН: У Джоанны Стингрей был проект вытащить Башлачёва на американское телевидение. Когда она его спросила, как он предполагает, поймут ли его там, он ответил, что поймут. Вы как полагаете?

СФ: Я ничего не знаю об их разговоре... Ну, Высоцкого же поняли. Почему бы его не поняли?!

ЛН: А что свидетельствует о том, что Высоцкого поняли?

СФ: Он много в Америке выступал. В основном, естественно, для русской эмиграции, но и американцы, насколько я знаю, замечательно его принимали. Во Франции – вообще "на ура".

Такие люди, как Башлачёв, Высоцкий, воспринимаются везде. Это же этника настоящая. Как Летова все воспринимают, ничего не понимая. Просто на эмоциональном уровне. Мои французы от него просто "писали кипятком".

Это совсем другой уровень. Башлачёва, видя его, нельзя было не воспринимать, даже не понимая. Он шаман же был настоящий. Шаманов все воспринимают. Мы же воспринимаем всяких негров, ничего не понимая. Ещё как воспринимаем! Здесь примерно то же самое. А Башлачёв был гений.